Из Константинополя, утраченного нами, в Москву, что поднималась тогда из пепла ордынского ига. Не невеста ехала — идея. Древо Палеологов, срубленное ятаганами османов, давало последний росток на северной, суровой почве. Я привезла не только двуглавого орла для княжеской печати и пожелтевшие свитки с мудростью древних. Я привезла тень великого Царьграда, его тихое дыхание в кремлёвских стенах.
Здесь, среди снегов и сосен, зрела новая держава. Мой Иван, государь всея Руси, ломал скрипучие удельные порядки. Я видела, как падал вечевой колокол вольного Новгорода, как склоняли выи бояре, привыкшие вольничать. Это была не просто женитьба. Это был союз: его сила — и моё право, его меч — и моя родословная, что восходила к самим императорам Рима. Мы лепили из княжества царство. Москва — не наследница ли Византии? Третий Рим? Шёпот этот родился в наших кельях, среди дыма лампад.
А потом — внук. Иван, дитя грозовых туч, в чьих жилах смешалась кровь византийских василевсов и суровых московских князей. В его взгляде, остром и подозрительном, я порой ловила отблеск того самого Константинополя — не лучезарного, а обречённого, пылающего в последнем огне. Он вырос среди интриг и страха, и выковал из этого страх для всех. Я учила его не страху. Я говорила ему о порядке, о сане, о божественном предназначении власти. Но семя, брошенное в тёмную почву, взошло ядовитым, но пышным цветком.
История — не летопись. Это тяжёлая парча, где золотые нити славы сплетаются с багровыми нитями крови. Я, Софья, была одной из таких нитей. Проведённой из погибшей империи в ту, что только рождалась — суровую, непокорную, говорящую на незнакомом мне языке. И в лице моего грозного внука я видела и торжество, и ужас этой новой силы. Силы, в чьём основании лежит и мой тихий, настойчивый шёпот у трона.
